Владимир Карсанов - родом из села Эльхотово. И ему, и его младшим - брату и сестренке, выпали неимоверные трудности, связанные с Великой Отечественной войной. Малолетние узники – они прошли все круги ада…

 

       Вспоминает Владимир Ахполатович:

     Мне было семь с небольшим, когда началась война. В нашей семье трое детей – я, младший брат Сергей и сестренка Зина. Отец человек военный, с 1939-го года служил в Белоруссии в городе Гродно, что на границе с Польшей. Никто и подумать не мог, что немцы развяжут войну. В субботу 21 июня 1941 июня отец заступил на дежурство, мать поехала в соседний город Белосток на лечение, нас оставила под присмотром соседки. Рано утром началась бомбежка.

     Мы подумали, это игра какая-то или военные учения. Но потом поняли – все серьезно – дома рушатся, стекла ломаются, кругом крик, плач и паника… Отец прибежал, сказал: «Бегите вместе со всеми в сторону леса, мы немцев скоро отгоним, и я вас найду». Быстро нас собрал, попрощался и побежал в часть. Мы вместе с соседями побежали в лес. Немцы к тому времени на танках, мотоциклах окружили город, к лесу идти было уже невозможно, нас вернули обратно.

     Выстроили на плацу и стали маленьких детей отбирать у родителей. Совсем слабых бросали в яму, старше 10-ти лет отправляли вместе со взрослыми в концлагерь. Тех, кто не достиг 10-летнего возраста, погрузили в машину и повезли на запад, куда именно – в Польшу, Германию – не знаю, я, в силу возраста, не мог понять. Долго ехали, на одной опушке леса возле казармы нас выгрузили. Там пробыли несколько месяцев, работали. Потом нас стали продавать как рабов местному населению.

       Нас выстраивали в длинную линию в казарме, приезжали какие-то люди и выбирали себе кого покрепче – для работы. Семей не брали, всех по одному. Так нас разлучили, и мы оказались у разных хозяев. Сначала брата купили, спустя несколько дней меня, сестренка осталась там, но и ее потом купили. Полячка, к которой я попал, была помещицей, держала скотину, которую надо пасти. Для этих целей меня и взяли.

     Кормили скудно, лишь по утрам похлебкой. Я отгонял коров на пастбище, оставлю их, а сам – в местный городок, где находился военный госпиталь. Раненые немцы нет-нет, да и выбрасывали какую-то еду, кости, хлеб. Ковырялся в мусоре, отбросах, подбирал и ел. После ходил на базар – попрошайничал и воровал еду. Таких детей, как я, там было много.

     Прошел год, и однажды случайно на базаре встретил брата, который тоже работал пастухом – выгуливал гусей. Не каждый день, но мы встречались с ним, вместе попрошайничали. У меня были плохие условия жизни, а у него еще хуже – жил в хлеву со скотиной. Как-то, я отдал ему свои ботинки, но хозяйка, узнав, так избила его, что живого места на теле не оставила, а обувь порвала и выбросила.

       Когда детей покупали, в обязательном порядке в гестапо регистрировали, выдавали польские документы. Мне дали новое имя – Сентковский Владек, брат стал Гуйков Ришек. Как звали сестренку, уже не помню. Зине было полтора года, ей повезло с хозяйкой, та оказалась добрым, порядочным человеком. Признав, что мы братья Зиночки, в церкви на католическом празднике подошла к нам и сказала, что сестра наша у нее. Угостила булочками, фруктами, рассказала, что живет в соседнем селе, начертила даже на листке бумаги, как найти ее дом. Приглашала в гости.

       Отец искал нас. Гродно разрушен, детей нигде нет, решил, что мы погибли. Когда наши войска освобождали концлагерь в Польше, одна женщина, которая жила с нами в военном городке, узнала отца, окликнула: «Ахполат, Вы нашли своих детей?» Он ответил, что нет. «Вы не отчаивайтесь,- сказала она,- немцы очень много детей увезли в сторону Германии, может, еще найдете». Появилась надежда.

       Однажды отцу, который был к тому времени командиром части, доложили, что видели мальчика, похожего на Сергея. И правда, это оказался он. Солдат предупредил брата, чтобы тот, когда войдут русские в город, никуда не убегал, а спрятался в условленном месте. Там отец его и нашел. Брат уже рассказал, как найти меня.

      Как сейчас, помню встречу с отцом. Скотину не погнал в поле, стою у окна, смотрю, как русские наступают. Вдруг открывается дверь, заходят люди в форме. Я посмотрел, ну солдаты и солдаты, по форме видно, что русские, все одинаковые. Мне странным показалось, почему они к нам в дом пришли. Отец что-то говорил по-русски, протянул руки мне навстречу, а я не понимал, что от меня хотят, стою. Солдат взял меня под руку и повел к отцу, тогда и узнал его. Мы обнялись, долго плакали.

       Русскую речь мы с братом забыли, осетинскую, конечно, тоже. Говорили только по-польски. Через переводчика отец спросил, знаем ли, где сестра? Я: «Знаю!» Достал тот листок с адресом и схемой. Мы сели в машину, поехали. Они были дома, сестра на кровати сидит, хозяйка что-то готовит… Отец зовет Зину, она не идет, прижалась к хозяйке и не отпускает. Женщина плачет: «Это моя дочь, не отдам». И сестра по-польски говорит: «Nein, dis ist nich papa, dis ist rus».(Нет, ты не папа, ты русский.)

       Зина не помнила отца, считала хозяйку своей матерью, думала, что ее отдают в чужую семью. Почти всю ночь там пробыли, утром рано отец приказал посадить всех в машину. Хозяйка выбежала, легла поперек грузовика со словами «не отпущу». Отец сказал: «Сколько надо денег, сколько продуктов, все вам отдам, но дочь не оставлю». Солдаты подняли с земли женщину, и машина проехала…

Всех троих детей отец через своего адъютанта Яшу Черкошвили отправил сначала в Москву, а потом на Кавказ, домой, в Эльхотово. Яша из Москвы отправил телеграмму нашей матери: «Всех детей нашли, приезжаем такого-то числа московским поездом». Представляете состояние матери, которая уже мысленно похоронила всех своих детей?! Она от радости чуть с ума не сошла, пока нас не обняла, не могла поверить. Все трое пропали и все нашлись. Нам просто повезло, что отец остался жив, если бы не он, нас некому было бы искать. А сколько было таких, которых попросту не искали, считая погибшими… Если бы нас не отыскали, я бы сейчас был не Владимир Карсанов, а Сентковский Владек.

       На нас, выживших и найденных карсановских детей, как на диковинку, съезжались посмотреть родственники со всей округи. Помню, как стоим втроем перед гостями, переговариваемся по-польски, они нас не поймут, а мы их. Брат спрашивает шепотом: «На каком языке они разговаривают?» Я: «Не знаю, наверное, по-еврейски…» Они все разговаривали по-осетински, но нам этот язык казался чужим. Мы продолжали разговаривать по-польски, как в Польше научили, перед едой, перед сном молились на коленях. Нас переучивали. Тяжелее всех было Зине. Она сбегала из дома, все хотела вернуться к своей хозяйке. Ее находили в лесу, возвращали обратно. Мама, конечно, страдала, объясняла, что она её настоящая мать.

       Когда сестра окончила первый класс, с ней произошел несчастный случай. Соседский мальчик, играя во дворе, вынес отцовское ружье и забавы ради прицелился в Зину. Ружье оказалось заряженным, он выстрелил ей в голову. В 1947 году Зины не стало. Так остались одни братья. Я закончил восемь классов, потом забрали в армию. После пошел в вечернюю школу, затем получил военное образование, еще тридцать два года отслужил. Моя жизнь почти вся прошла в армии. Нам так «везет», что всем приходится воевать. Отец мой воевал, потом я, потом и сын в Афганистане служил. Сейчас внуки растут, вот думаю, хотя бы они будут жить в мире…

---

P.S. Эту удивительную историю помнят все коренные эльхотовцы. Я услышала ее в моем детстве, в 70-е – 80-е годы, в бабушкином пересказе. Помню свое потрясение, наверное, потому она и запомнилась. А когда на улице встречался сам Ахполат Карсанов – в высокой шапке, в форме, все вокруг невольно подтягивались. Надежда в словах Владимира Карсанова, что хотя бы внуки будут жить в мире, на мой взгляд, должна иметь одну основу - это правда о войне. Чтобы знать. Чтобы помнить. Чтобы уберечь мир на нашей земле.